НА ГЛАВНУЮ НОВЫЕ СТАТЬИ  ОН И ОНА  ОБ АВТОРАХ ПИШИТЕ НАМ

Andante

Повесть Эвелины Розман о студенческой любви

От прародителей ей достались длинные, тонкие, белые ноги, балконный бюст, тяжелая крупповская сталь в глазах, упрямо-прямые светлые волосы и широкие плечи. Рост категории «дылда» и размер ноги типа «лыжа». Плюс полное отсутствие необходимости все это обыгрывать и преподносить.  Бусы нацепила – и пошла. Ее звали Вера Зих.

Вера была младшей в своей семье, двенадцатой, и как-то сама выросла жутко старательной, смешливой и нежадной, в одной толпе с разноязычными племянниками. Ее украинская мама (в отличие от, например, бабушки) шестьдесят лет назад бежала от войны не на восток, а на запад. Папа-немец сначала засмотрелся ей вслед, потом не устоял, и они вместе уехали в Америку, где с таким пикантным составом семьи жить было намного проще. Они устроились на самом севере, на родине всех американских сыров, под канадской границей, где, как почти везде в Штатах, уровень общего образования был обратно пропорционален красоте природы.

Однако, братья-сестры расползлись по карте мира, так что Вера много знала про Европу, Африку и Австралию, хотя родилась и училась только в Америке. Она умела носить большие тулупы и замшевые шорты, варить абрикосовое варенье, делать молодое вино из чего угодно и играть на скрипке с плеча. Она говорила и читала на всех языках, что водились в семье. Год назад ей было двадцать семь. Еще она умела фотографировать неприглядные ступени в нищих домах так, что это печатали на обложках дорогих журналов. Она пинала себя за беспорядок в квартире, желтую пыльцу на крыше старого серого Мерседеса (в занудно-идеальном техническом состоянии) и отсутсвие обложек на учебниках. Она, конечно, стала инженером и специализировалась на экологических технологиях. Но в правительстве платили мало, и она пошла получать еще одно образование.  «Когито, эрго, сум».  Хотя юмор у нее был ну совершенно степной. 

Уверенности в себе ей хватило как раз до него. Он знал финансы.  Больше того – он бы письма писал в программе excel, если бы другие могли их оттуда читать.  Она не успевала следить за его скачками по финансовым таблицам, а его «мышь» не успевалa за его мыслью. Он научился обходиться клавиатурой (то есть, без «мыши»), специальный курс прошел, так было быстрее. Он любил эти формулы, как другие любят запах пирогов из кухни. Он вырос с тремя братьями на американском юге, у океана, где женщины по-прежнему носили длинные платья. Он не знал, что именно рекламируют Гуччи. Ему не было еще тридцати, он умел слушать и спорить, не обижался и не обижал других. Себя он считал безнадежным южным провинциалом, хотя дорос в своем банке до офиса с большим окном.  Потом, когда уволили весь его отдел в пятьдесят человек и оставили его одного, он решил пойти подучиться, чтобы не быть бараном на вершине и получить корку.

Он был не то что худой, но хорошо прожаренный. На нем всё как бы висело, но в каждом его шаге тугим сопротивлением отдавалась скрученная звенящая пружина. В дни экзаменов он курил. Лет 15 назад Вера думала, что такие мальчишки бывают только в кино – обаятельные хулиганы с большим капиталистическим будущим и вечно выгоревшим чубом.  Он был выше ее, это было важно. "Майк", - донеслось до нее, - "Майк Шуба" ("Это еще что такое?", - подумала она).  Голос у него был гулко-низкий, но сиплый, как после простуды. На другой день он улыбнулся ей. Весь, целиком улыбнулся, он так умел. Из чайно-карих глаз щелкнули хвостами два искристых, с копытцами. Вот здесь-то и пришел ей апгемахт...

...Он так думал. А она поназавела себе дружков. Первый дружок был мелок, но ужасно обаятелен. Его полное имя было Кохилан Исварачендра, а для нее он был Кохинор, как папины лучшие инженерные карандаши и большой алмаз в Индии. Хотя он был из Шри-Ланки. Большая разница, ну ты подумай. Она любила слушать его. Он вырос в Лондоне и говорил с тем уютным акцентом, которым были полны ее любимые фильмы. Он пришел в школу прямо с Уолл Стрит, но снобом не был, чем сильно отличался от среднеамериканского большинства класса. Он умел одеваться с евро-тибетским шиком и мог ее рассмешить из любого настроения за пару минут, хотя совершенно к тому не стремился.  Вроде бы. В любом случае, ростом он был маловат – для Веры. Кроме того, он был женат ну практически на Салме Хайек. Что с такого толку...  И тем не менее, он был ей совершенно необходим и так же не возможен. В два слова. Не возможен. Как подлинник Моне на стене ее спальни. С такими можно только дружить.

Был еще индус Гопи, маяк под два метра, вечно недомытый вегетарианец, большой стратег и будущий строитель своей мудрой, но уж очень густо населенной нации. Литой ариец Эстебан, экономист и математик, в несколько хорошо подогнанных немецких фраз уложивший для Веры практически всю теорию предельных издержек, чтобы она уже понесла ее дальше в массы. Его ждал после школы центральный банк. И ещё Хироши - тоже странный ребенок войны, квадратно-колченогий продукт японской несокрушимости и американской настойчивости. Он шарил в телекоммуникациях, вовремя сделал ноги – сначала из отрасли, а потом и из Японии, и твердыми шагами пошел в биотехнологию. 

А семестр тем временем был не сахарный, как всегда в первом году, и казалось, что всем это давалось легче, чем ей.  Дружки выручали ее, она помогала им, а перед экзаменами они все вместе сидели по углам ее кухни, заполняя пробелы и продираясь через зубодробильные задачи. Да и весь курс не спал ночами, вздыхая о том, насколько легче все это было в поздне-тинейджерские годы. Но ни Майк, ни дружки особо замученными или потерянными при этом не выглядели. 
Она же сатанела от черной несправедливости, которая была с ней сколько она себя помнила. Она врубалась во всё, не всегда моментально, но всегда монументально. Могла объяснить Блэк-Шолса и производную от капитальных затрат кому угодно. Могла показать, как решить две задачи по бухучету за один заход. Могла прогнать любую регрессию и изобрести показатель «количество комнат в квадрате», который и оказывался в итоге самым главным. Но абсолютно, неизменно, безнадежно и необратимо впадала в кому при виде задачи на экзамене. Пинала потом себя и мраморный простенок, и билась пушистой головой о золотые буквы чьего-то почета. И ничего не могла изменить. Абсолютно все, кому она накануне втолковывала всю эту премудрость, в итоге сдавали тесты лучше нее. Уж не говоря про Майка – тот вообще всегда был в тройке лучших. Вот же ж сволочизм какой.

О чем ему сообщить она не торопилась, но рассказала про него маме, добавив, что он считал свою фамилию немецкой. В начале прошлого века в Австралии, куда сбежал через Турцию, Ближний и Дальник Восток его пращур, национальность особо никого не волновала, а за последние пятьдесят лет в Америке стерлась окончательно. Перебив ее историю бурным хохотом, мама сообщила ей, что таких «немцев» с фамилией Шуба у них было пол-села.

Несколько позже Вера царапнула ему острым коготком под строчкой словаря, и их разговоры раскрасились солнечными пятнами приколов про то, как холодно бывает в Висконсине зимой без шубы.

А пока каждое утро, вот уже сколько недель, с ледяной германской пунктуальностью Вера приходила в аудиторию за 10 минут до лекции. При этом она мысленно улыбалась самой шкодливой из маминых улыбок. Она точно знала, что увидит в следующие десять минут. Войдет и сядет с ней рядом Кохи весь в очках.  Заполнятся ряды. На галерку отнесет свою каланчу Гопи. На первый ряд сядет Эстебан и откроет учебник. Войдет профессор. Потом войдет он. Ему достанется самое дурацкое место, с которого всегда «вызывают». Он не сядет на этот проклятый всеми студентами стул и даже не упадет – он швырнет кости. Кости будут хороши, копчёны и свежи. И так каждое второе утро. Вера провожала глазами затяжной бросок и тихо распадалась на кристаллы, как кубик сахара в стакане горячего чая.

Повторив цыганочку со входом в класс  в девятнадцатый раз, он сдвинул лохматые брови кроквой в ее сторону, и она бгыгыкнула в кулак. С этого места ему уже трудно было что-то изменить, казалось бы. Их несло друг на друга с любого расстояния. Вроде бы. Кто бы мог подумать. А он подумал.

Бог весть, что он там себе думал, но ей за последние десять лет хватило одного сбежавшего жениха и полдюжины ничем не вразумительных, но крайне увлекательных бойфрендов. По паре лет каждый – аллегро, анданте и... снова аллегро. В печенках сидело. Рваться, форте, бросаться, скерцо по сердцу - она уже давно была другой веры. Другой Верой. Она обстоятельно села себе на руки, не звонила, и вообще – училась. Благо информацию закачивали в ее всё чаще растрепанную голову с такой интенсивностью, что она физически ощущала недостаток свободного места у себя во лбу. Финансы, бухучет, микроэкономика с графиками и производными, макроэкономика, корпоративная стратегия, статистика, управление персоналом, технологии производства, поставки и сбыт, маркетинг классический и прикладной – и по главе в день по каждому предмету. Голова постепенно принимала форму книжного шкафа.

Свои трудности она особо не рекламировала, получила в первом семестре три высших балла (то есть, по трем предметам попала в лучшие 10% класса), так что он предложить помочь как-то не додумывался.  Или не догадывался.  Гадом был.  А потом экзамены как-то вдруг сдались и семестр закончился.

На рождественский «бал» Вера собиралась вместе с одноклассницей, соседкой по квартире, пакистанкой. Шутка состояла в том, что они поменялись костюмами.  С сари пришлось повозиться, чтобы не было коротко, но зато какая появилась осанка и неторопливая во всём величавость. А Верино платье и что-то там для волос открыли миру божественную шею и огромные, как черная ночь на тягучем Востоке, глаза Тахири. Полчаса на прически – и всех дел. Они держались вместе первые минут сорок, отсмеиваясь от всеобщего внимания. Потом Тахири потеряла Веру из виду...

Он смотрел поверх ее головы в зал через огромные окна с улицы, хвалил себя за то, что выманил ее сюда, и напряженно соображал, как бы это теперь повернуть ее к себе лицом. Она же звенела хохотом, показывая на кого-то там, внутри. Поверх сари она была завернута во что-то тонкое, но большое и с кашемиром, и вообще она никогда не мерзла. Он старался не напрягаться. Им было видно всех, а их не было видно никому. Тахири, казалось, пялилась прямо на них - Вера не сразу это поняла. А потом он вдохнул неизвестно откуда: «Верка», и ей показалось, что каменная стена выгнулась и обрушилась на нее. И сколько времени ее несло по гальке и песку, она не знала. Контузия. Звон в ушах и рокот из зала ушел в сторону. Сари приготовилось треснуть от моральных перегрузок. Но устояло.

А потом они разъехались на каникулы. Она – под Канаду. Он – как положено – в другую сторону-у...  Но на последние три дня он прилетел к ней в сугробы.

Особо даже не напрягая свое тигрино-псиное обаяние, он  затащил с собой «к Верке в гости» еще несколько человек, за что она была ему совершенно отдельно благодарна. Ни одного из ее дружков он, однако, не привез. Тахири гонялась за снежинками и таращилась на сосульки. Таец Пунлуек что-то азартно инженерил с обогревательно-охладительной системой в их большом парнике. Задумчивое кенгуру Джеф жрал вареники. Майк тоже не привередничал по части ядреной Вериной готовки – уплетал, аж за ушами трещало. На этот счет он был открытый парень – в смысле еды он был готов попробовать и полюбить практически всё что угодно.  «Хороший мужчина», - сказала мама.  «Крупный». А в остальном - в доме было столько народу, что лишние четыре человека совершенно ничего не меняли.

Вечером они валялись в снегах, и даже дошли лесом до больших озер. На спор. Кто первый испугается и повернет домой. А назавтра мороз стал мягче, и Вера с Майком поехали туда, разведав дорогу.  «Как люди», - сказал он.  Дорога была прилично накатана, они благополучно проехали через весь лес, не заметили, как стемнело, и встали, когда увидели за деревьями пустоту...

Вода, замерзнув, укрылась пушистым снегом и была совсем не похожа на себя летнюю. Белая под белым небом среди белых берегов. Было ясно и со-Вер-шенно не холодно, ночь, за полночь. Где-то за деревьями и сугробами остывала, потрескивая, ее машина.

Ему было страшновато в начале, когда не было видно, где начинается обрыв – может, метра полтора в высоту, она сказала, но ведь ночь. Они скатились с берега, выкопали диван в наметенном под обрывом снегу, открыли термос с чаем-розой-коньяком – и затихли. Было слышно сонную перекличку далеких псов, и мягкий воздух стоял тихо-тихо. Тень от берега была ясно-голубой, как бывает только от зимней луны. Она привычно и уютно окуклилась в чем-то очень большом и меховом. Он сидел, тоже в себя закутавшись, слева и чуть сзади, то есть ей было его не видно, но она знала, что он здесь. Куда б он делся. Он смотрел на белое поле в голубом свете, думал, что так не бывает, и вообще не понимал. Особенно странно было оттого, что ему, лучшему другу солнца и океана, все это нравилось. При условии, что она была в кадре.

Она же видела, как на широкой белой полосе, где они сидели сейчас, летом лежал горячий песок.  И как он медленно остывал к утру.  Она старалась не шевелиться, и картинка оставалась чуть размытой.  Темная теплая вода под черным небом, зигзагами отражения четырех фонарей с другого берега, заходятся в истерике сверчки, и не хочется вылезать из воды навстречу щетинистым рядам комариных войск.  Того, кто держал полотенце, и отвечал на вопросы комаров о ней, было плохо видно.  Да и пёс с ним, вот уставилась, хватит уже .  Она повернулась и навела резкость на Майка. В этой картинке было всё ясно, и вообше - совсем другое настроение. Бгы-гы, тепло ль тебе, девица...

Обратно в школу они летели все вместе, и Вера снисходительно кивала тому, как Майк был рад вернуться в теплый климат. Поскольку о цели своего недолгого визита он как-то не высказывался (мало ли кто к кому на каникулы в гости ездит под январские распродажи билетов – повод особый не нужен), то и она больших предположений не строила. А потом опять началась учеба.

Продолжение

 

НА ГЛАВНУЮ НОВЫЕ СТАТЬИ  ОН И ОНА  ОБ АВТОРАХ ПИШИТЕ НАМ