НА ГЛАВНУЮ НОВЫЕ СТАТЬИ  ОН И ОНА  ОБ АВТОРАХ ПИШИТЕ НАМ

Берег Доброй Надежды

Из Книги "Эмигрантские сказки"

Если вам покажется, что история эта напоминает "мыльную оперу", то вы не ошибетесь. "Берег доброй надежды" - вполне подходящее название для телевизионного шоу с чуть-чуть перезрелыми голливудскими звездами третьей величины. Но в нашем рассказе это просто название жилого комплекса в одном из пригородов Чикаго. Знаете, такие длинные серые таун-хаусы в полу-престижном районе (мечта каждого программиста и таксиста). Квартира в двух этажах с неизбежным подвалом, который щедро заливает дождями и сточными водами каждую весну. Крохотный дворик с железным грилем и чахлой растительностью. Бесплодные мечты о том, что когда-нибудь цены на недвижимость в этом районе внезапно вырастут и всякий, купивший дом, станет за одну ночь миллионером... Неизбежные счета за воду, электричество, газ и починку прохудившейся крыши. Что за странная фантазия давать неприглядным барачным комплексам романтические названия, как парусным кораблям?

Ветер злобно рвал бледно-розовые цветы с приземистой магнолии, растущие перед самым домом, и пригоршнями швырял мокрые лепестки прямо в стекло, как дохлых рыб. Уже половина окна была залеплена ими, а ветер рвал еще и еще... Буйное цветение магнолий началось в этом году в пригородах Чикаго необыкновенно рано. Листья еще не проклюнулись из липких коричневых почек, и магнолия белела, как парус одинокий, среди серого квартала одинаковых новеньких таун-хаусов. Дождь лил не переставая, докучно стучал по тонкой крыше, хлюпал в желобе, бил в оконное стекло, отчего на подоконнике уже образовалась небольшая лужа.

- Страшный весенний месяц Нисан... - произнес Фима глубокомысленно, глядя в окно на бурные потоки, бегущие вдоль улицы. Он представил, как заливает подвальный этаж нового дома со светло-серым ковровым покрытием на полу, и поежился.
- Принеси пиво из холодильника и открывалку! Сейчас ребята приедут, - зычно скомандовала Лина из столовой.

Лина и Фима переехали в новый дом за две недели до Пасхи. В гостиной до сих пор стояли неразобранные чемоданы, картонные коробки с книгами и постельным бельем. Мебель уже заказали - итальянскую зеркальную спальню, два белых кожаных дивана для гостиной и польский стол с шестью стульями в столовую. Но в русском мебельном заказ обещали привезти через шесть недель, а диваны - только через два месяца. Пока спали на матрасах прямо на полу. Старую рухлядь с прежней рентованной квартиры решили не брать в новый дом. Поэтому внутри просторного, пахнущего свежей краской таун-хауса было пока пусто и неуютно.

Но несмотря на это, на Пасху решили собраться в новом доме, а заодно отметить и новоселье. Все остальные ребята из их компании жили в ренте, в тесноте, вместе с родителями. Лина с Фимой стали первыми домовладельцами, хотя приехали в Чикаго на шесть месяцев позже Миши. Но они нашли работу, и приличную, по специальности в первые же месяцы после приезда. А Соня, Мишина жена, до сих пор моет полы, и Миша не может удержаться ни на одной работе - то сокращение, то характером не сошелся с начальником...

На двух сдвинутых складных садовых столах (один одолжили у соседей) Лина расставила глубокие тарелки с салатами из моркови, свеклы, оливье, тонко нарезанную сухую колбасу, пахнущую чесноком, сыр и рыжую копченую рыбу из русского магазина, украинский хлеб нью-йоркской выпечки, красную икру в маминой хрустальной вазочке (подарок на новоселье), золотистые шпроты, маринованные огурцы в эмалированной синей миске. В огромной пузатой банке - кислая капуста с клюквой. Фима сам ее квасил по бабушкиному рецепту. В доме запахло съестным и стало гораздо уютнее. Фима принес пиво и большую белую бутылку - "ручник" смирновской водки. "Ты думаешь - хватит?" - спросил он, кивнув на водку. "Сашка теперь пьет мало, Мила вообще не пьет спиртного. Если вы с Мишкой не надеретесь до чертиков, то хватит. Мишка еще обещал привезти кого-то, знакомых из Москвы".

Загудела машина. Фима пошел встречать гостей. Лина выглянула в окно и сквозь лепестки магнолий разглядела Сашин потрепанный синий "Шевроле", который Мила, Сашина жена, называла "скотовозом". Из машины первой вышла полненькая рыжеватая Мила, за ней выпрыгнул Славка. Подрос мальчик за тот месяц, что они не встречались. Крупный малый для своих семи лет. "Алик! Твой друг прибыл!" - окликнула Лина сына. Он тут же увязался за Фимой, хотя нога у него все еще болела после перелома. (Когда они перебрались в новый дом, он на радостях начал носиться как сумасшедший и свалился с лестницы.)

- Очень прилично устроились! - одобрила Мила, оглядывая прихожую. - Сколько у вас тут спален и туалетов? Три спальни наверху и два туалета... неплохо. А школа в этом районе хорошая? Черные и мексиканцы есть? Как с транспортом? Магазины близко?

Лина подробно отвечала, зная, что "да" и "нет" от Милы не отделаешься, и рассматривала ее и Сашу. Он тоже изменился за последнее время - пегая бородка скрывала его знакомую с детства улыбку и ямочки на щеках. Он был, как всегда, в черной шляпе и длинном пиджаке. Какие-то белые кисти свисали из-под рубашки. "Талес! Это называется талес, то, что у него под рубашкой надето", - вспомнила Лина.

Фима повел гостей показывать СВОЙ новый дом. Он сиял от удовольствия, как новенький пенни. По лестнице он поднимался с некоторой одышкой, но непременно хотел показать спальни и ванную комнату на втором этаже. За последний год Фима сильно прибавил в весе, и живот у него торчал вперед, как яйцо. Ноги он ставил теперь носками врозь, как будто для того чтобы удержать в равновесии отяжелевшее тело. И курчавые светлые волосы на макушке заметно поредели. Славка и Алик скатились в подвал, где стоял телевизор. (Даже с гипсом он продолжал бегать.) Алик горел желанием продемонстрировать в действии новую электронную игру, которую получил в подарок на десятилетие.

Лина подошла к окну и начала высматривать Мишину новенькую красную "Тойоту", но улица была пуста. Только дождь злобно хлестал бело-розовую магнолию. "Чикаго находится на широте Сочи. Приезжай - позагораем!" - вспомнила она строчку из старого Мишиного письма.

Лина познакомилась с Мишей, Сашей и Фимой, когда заканчивала школу. Они встретились случайно на белом песчаном пляже в Гидропарке. Весь день играли в волейбол, плавали и загорали. Лина пришла на пляж с двумя школьными подругами. Они собирались готовиться к выпускным экзаменам, даже притащили с собой какие-то книги и тетрадки, но так и не открыли их в тот день. Миша и тогда был самым заметным из всей компании - самый высокий, самый веселый, самый красивый. Лина до боли в зубах завидовала длинноногой худышке Ларисе, с которой Миша явно заигрывал. Лариса только загадочно улыбалась и откидывала с лица светлые пышные волосы, постоянно падавшие ей на глаза. Имени третьей подруги Лина не запомнила, та была новенькой в классе. После окончания школы Лина никогда ее больше не встречала.

Лето прошло шумно, нервно и бестолково. Выпускные экзамены, подготовка к поступлению в институт и долгие вечерние прогулки вдоль Днепра, побеги от учебников и зубрежки на раскаленные пляжи. Еще ходили в кино всей компанией и в кафе есть мороженое. Танцевали поздно ночью под приглушенную музыку поздно ночью у кого-нибудь в квартире... Как только у них сил на все хватало. Лина и Лариса поступили в Художественный. Саша уехал в Новосибирский университет. Миша и Фима подались на радио-факультет в Политехнический институт. Фима поступил, а Мишка с треском провалился на физике. Но неудача Мишу не слишком огорчила. Весной его должны были призвать в армию, поэтому на работу он не захотел устраиваться, а решил провести приятно оставшееся свободное время. Наступила осень, все друзья занимались, а он по-прежнему играл в теннис в Гидропарке, ходил в кино, а по вечерам встречался с Ларисой. Все друзья знали, что он влюблен и уже три раза предлагал ей выйти за него замуж. Лариса с замужеством не спешила. Она мечтала стать знаменитым художником. Мишина шумная влюбленность ей льстила, но он ей не очень-то нравился. Ее больше интересовал преподаватель истории искусств в Художественном институте, молодой профессор, который (по слухам) недавно развелся с женой.

Когда профессор наконец обратил на Ларису внимание (после новогодней студенческой попойки), она сразу дала Мишке отставку. Мишка хотел утопиться, и Саша с Фимой бегали за ним по заснеженным днепровским берегам. Потом он запил, загулял, как ненормальный, оправдываясь тем, что скоро все равно в армию, а там не погуляешь. Все об этом знали, кроме Лины. Затмение на нее нашло, что ли? Поэтому, когда однажды Миша позвонил ей по телефону и предложил встретиться, она ужасно обрадовалась.

Поскольку дождь все еще хлестал, никто не увидел, когда зажглась первая звезда. Но Саша сказал, что пора начинать, и раздал всем синенькие тонкие книжечки с текстом Пасхальных молитв, напечатанных русскими буквами. Он страдальчески посмотрел на блюдо с украинским хлебом и принес из своей машины несколько пачек мацы и бутылку сладкого ягодного вина. Саша начал читать, потом запел. Мила и Славка нестройно подпевали, Фима тоже пытался подтягивать. "Может быть, подадим горячее? Они уже на два часа опаздывают. Сколько можно ждать?" - озабоченно спросил Фима. Он повозился на кухне и вернулся, торжественно неся над головой поднос с куриными четвертушками, запеченными в тесте. "Серьезные" блюда Фима готовил сам. Он утверждая, что Лине ничего нельзя доверить, кроме салата из одуванчиков, поскольку у нее "руки не к тому месту приделаны".

- Когда-то гуси Рим спасли! Меня спасают куры! - продекламировал Фима, чуть задыхаясь и осторожно водружая блюдо посредине шаткого стола. "Очень остроумно!" - без улыбки одобрила Мила. Саша и Лина вежливо посмеялись, хотя оба знали, что придумал эти стихи не Фима, а поэт Наум Сагаловский.
За столом мальчики строили друг другу рожи. Тощий, синеглазый Алик, несмотря на свои десять лет выглядел младшим братом семилетнего здоровяка Славки. Черные жесткие волосы лезли Алику в глаза, Лина давно его не стригла. Замоталась с покупкой дома и переездом. У Славика рыжеватые кудри покрывала шелковая вышитая кипа, а возле ушей уже вились маленькие пейсы. По длине пейсов и Сашиной бороды можно было определить, как давно Саша стал строго придерживаться всех обрядов ортодоксального еврейства. Всего год прошел с тех пор, как Лина с Фимой встречали Сашино семейство в аэропорту, а как все изменилось!

Мила выглядела тоже иначе, чем раньше. Строгая прическа, темное платье с кружевным белым воротником, длинная нитка искуственного жемчуга на шее делали ее похожей на женщин с фотографий двадцатых годов. Как это Саша разрешил ей выйти из дому с непокрытой головой? Лина наклонилась к Миле: "Тебе очень идет новая прическа, и цвет красивый. Ты что, волосы подкрасила?" Мила замялась на секунду, пытаясь подцепить на вилку скользкий огурец. А потом шепотом сообщила, что она в парике. "Совсем как настоящие! - одобрила Лина, а про себя подумала: ?овсем сдурела баба. Неужели она и вправду голову обрила, как положено правоверной еврейке?"

Заскрипели, завизжали тормоза. Лина встрепенулась. "Миша никогда не научится тормозить по-человечески, - думала она, глядя в окно. - А вообще, он ничего не делает, как люди. Машину новую купил, а долгов у него... И зачем? Соне захотелось красную новую машину! Для него - вполне веский резон". Сквозь залепленное белыми лепестками стекло увидела, как выскочил из машины Мишка и побежал открывать Соне дверцу. На ходу он раскрыл зонтик. "Чтобы его "принцесса" не замочила прическу", - заметила про себя Лина. Из красной машины следом за Соней выбрались еще двое. Высокий мужчина спортивного сложения (пожилой, голова вся седая) и длинная женщина, закутанная в длинный плащ. Лица Лина не рассмотрела. Она ринулась в прихожую и, не дожидаясь звонка, распахнула дверь. В лицо ей ударил ветер с дождем.

Дыхание у Лины перехватило то ли от ветра, то ли от Мишиной улыбки. И, как обычно, когда она его видела, сердце резко упало куда-то на дно живота: "Какие у него синие глаза... именно синие, а не голубые, и светятся..." Гости ввалились в прихожую, начали отряхиваться. Миша представил долговязую пару. Мужчина - знаменитый фотограф (у Миши все знакомые - знаменитости). Женщина - известный художник. Неделю назад они приехали из Москвы и, если понравится, останутся в Чикаго.

Лина не спросила, пришлось ли им по душе Чикаго, но сами они ей ужасно не понравились. Особенно ей неприятно было видеть, как Миша увивался вокруг художницы Ады, помогая ей снять плащ. Ада снисходительно улыбалась, поправляя затейливую прическу. На пышной груди "известного художника" бренчали разнокалиберные цепочки и бусы. Очень нарядное открытое платье элитного покроя явно выбивалось из общего домашнего колорита вечеринки. Лина с ненавистью посмотрела на низкий вырез московской знаменитости и бессознательно одернула свой черный с вышивкой свитер, казавшийся ей до сих пор очень нарядным. Настроение у нее портилось с каждой минутой.

С приходом Миши сразу стало шумно. "А это моя жена - знаменитая Сонечка. Сонька-?олотая ручка, обещай, что сегодня ты не надерешься, как обычно, и не будешь буянить", - вопил он, подталкивая вперед Соню. Стеснительно улыбаясь (улыбка обнажала два передних кривоватых зуба, что делало ее похожей на кролика), Соня пыталась урезонить мужа: "Мишенька, ну что ты такое болтаешь? Новые люди, что они могут подумать? Куда мне поставить?" Она неловко протянула Лине кастрюлю с винегретом, бережно завернутую в полиэтилен. "Серая мышь! Как он мог жениться на ней? Вот уж поистине - любовь зла, полюбишь и козла..." - в который раз презрительно подумала Лина, оглядывая Сонину тощую неказистую фигуру. Мишка тоже был худой, но широкоплечий и высокий, а Соня выглядела, как цыпленок по рубль двадцать.

После знакомств и взаимных поздравлений все уселись за стол. Миша вручил мальчишкам подарки - одинаковые пожарные машины с выдвижной лестницей. И, как обычно, сердце у Лины защемило, когда она увидела, как Миша потрепал Алика по макушке и начал расспрашивать его о школе, друзьях и где он умудрился сломать ногу. ?аверное пытался влезть на телебашню и спрыгнуть с нее как Бэтмэн? Алик радостно хихикал.

Лина тихонько встала и вышла на кухню. Открыла духовку, посмотрела на пирог. Закрыла ее, но не могла вспомнить, подрумянилось ли тесто. Подошла к окну. В груди саднило, как будто кошка полоснула по сердцу когтистой лапой. "Линочка! Все тебя ждут. Все пьют тост за хозяйку!" Это был Фимин голос. "Одиннадцать лет прошло, все еще больно. И через двадцать будет больно, и через тридцать". Лина промокнула глаза салфеткой и фальшивым голосом прокричала: "У меня пирог подгорает! Я сейчас приду". "Где горит? Что горит? Мы сейчас потушим ваш душевный пожар! - Мишка ворвался в кухню с игрушечной пожарной машиной, отчаянно бибикая и строя дикие рожи. - Линусик, душка! Утри свои слезы, мы съедим подгорелый пирог! Это же твое коронное блюдо. Оно будит во мне воспоминания безумной молодости". Лина рассмеялась. Он всегда мог ее рассмешить, как бы скверно у нее не было на душе. "Помоги мне вытащить пирог. Отдай детям игрушку... ты себе ее купил или им?" Она осторожно поправила темные жесткие волосы, падавшие ему на глаза, и в который раз подумала: "Сказать ему? Что из этого выйдет? Поздно, глупо..."

Прошло два месяца. Дожди сменились ветром и знаменитой чикагской жарой. Лина устанавливала в столовой новый сверхмощный вентилятор, когда неожиданно позвонила Соня. Обычно, когда хотели встретиться, звонил Мишка. Сонин голос звучал еще тише, чем обычно. Она полушепотом спросила, можно ли ей заехать поговорить с Линой о важном... Она рядом, возле овощного тут на углу. Лина удивилась и сказала, что, конечно, можно. Уж не случилось ли чего с Мишей.

Соня зашла боком, как будто боялась слишком широко распахнуть дверь. Но обжигающий ветер ворвался в узкую щель и закрутил занавески, углы скатерти, раскидал бумаги на столе. Она села на новенький белый диван и долго рылась в сумке, отыскивая платок. Лина подумала, что ей жарко, но когда Соня подняла голову, в глазах у нее стояли слезы.

- Я не знала, к кому другому пойти. Вы же друзья со школы. Если вы на него не сможете повлиять... - Соня промокнула глаза платочком, но они моментально опять переполнились слезами. - Он хочет меня бросить и жениться на этой... - Соня задохнулась, - на этой... длинной, Аде. Он говорит, что это только формально, потому что ей нужно остаться в Штатах, а гостевая виза кончается. Он только так говорит. Она его окрутила, эта Ада. Почему он? Он что, святой, за всех думать? Мишка просто в нее влюбился, в эту длинную ведьму. Ненавижу! Обоих ненавижу. Что я ему сделала? Я всегда...

Соня залилась горькими слезами, и речь ее стала совершенно бессвязной. Лина стояла неподвижно, как будто потеряла власть над своим телом. Оно стало немым и тяжелым, как груда камней. Где-то в глубине этой груды бешено колотилось раздавленное сердце: "Вот чего стоит его большая любовь к Соне, о которой он столько трепался! Он опять женится, и опять не на мне. Я этого не переживу во второй раз. Конечно, эта серая мышь не смогла его удержать!"

Выплакавшись, Соня шумно высморкалась и с надеждой, робко, как напуганный кролик, посмотрела на Лину. Нужно было что-то сказать: "Может это у него просто очередной заскок? Подурит немного, как раньше..." - Лина прикусила язык.

- Нет! - Соня замотала головой. - Ты не знаешь! Аду бросил ее фотограф и уехал в Россию. Мишка теперь ее очередная жертва. Она же тигрица, вцепляется намертво. ?начала ко мне подлизывалась, какая она несчастная, жертва одинокая. Никто не понимает ее искусства. Каждый день к нам таскалась. Потом заявила, что ей негде жить, ее из квартиры выгнали знакомые, к которым она приехала погостить. Ну, Мишка (ты его знаешь) сделал широкий жест и предложил ей, бездомной, пока ночевать у нас. А меня стыдил, что я - эгоистка старомодная и ревнивая дурочка. Ее и вправду выгнали. Мне рассказывали, что она клеилась к мужу своей подруги, и та Аду вышвырнула вместе с чемоданом прямо на мусорку через заднюю дверь. И физиономию ей расцарапала... Жалко, что не убила!
Соня так разгорячилась, что даже перестала плакать. Лина никогда не видела ее в таком возбуждении. Щеки у нее разгорелись, глаза блестели от ненависти и слез. Соня даже похорошела.

- Пока Ада пела про искусство и бездомность, Мишка только слушал и кивал, но потом эта стерва двинула тяжелую артиллерию - свою дочку. У нее пятилетняя дочка в Москве с бабушкой. Неизвестно от кого, потому что замужем эта шлюха в жизни не была. Раньше Ада о ней и не вспоминала, а теперь каждый день стонет, что ребенка нужно спасать и девочка погибнет. Болезнь ей какую-то придумала, которую можно вылечить только в Америке. Поставила на стол большую фотографию ребенка и каждый день закатывает истерики. Хорошенькая такая девочка, совсем не в мать. Ты же знаешь, как Мишка любит детей? Я бы ребенка взяла, девочка не виновата, что у нее мать такая... Но Аде нужен Мишка, ей на малышку наплевать. Мы всегда хотели ребенка, все не получалось... (Горло ее сдавили рыдания, но Соня сдержалась.) Если Мишка от меня уйдет, я утоплюсь в Мичигане! Он - единственный, он такой... Больше никого на свете... нет такого, я без него не могу жить, незачем... Знаешь, я его так люблю, я на все готова, только бы...

- Знаю! - подтвердила Лина без выражения, глядя в угол. Но Соня ничего не заметила и отнесла "знаю" к ее личным, Сониным страданиям. В итоге Лина обещала поговорить с Мишкой. Или нет, пусть лучше Фима поговорит. Мужчины лучше поймут друг друга. Соня немного успокоилась. Напудрила нос, улыбнулась робко, показав кривые передние зубы, села в красную "Тойоту" и укатила. А Лина зажгла дрожащими руками сигарету и ушла курить в гараж. У Фимы была астма, и он не переносил дыма.

Неизвестно о чем говорили мужчины. Соня и у Саши побывала. Но после этого разговора все немного успокоились. Ада переехала жить к какой-то старушке, которую Мила нашла через синагогу. Старуха жила одна в большом доме, и дети давно подыскивали подходящую женщину. "Но не в качестве няньки, а просто как компаньонка", - настаивала Ада. Соня шепотом жаловалась, что Мишка тайком встречается с Адой, но внешне все выглядело по-прежнему. Только Соня еще больше похудела и стала совсем незаметной, как тень в облачный осенний день. Только Миша перестал дразнить Соню "золотой ручкой" и носиться по всему дому с мальчишками, когда они собирались вместе, и много курил. Только Фима еще больше располнел и страдал одышкой. Только Лина просыпалась каждое утро с неясной надеждой, которую сама боялась определить словами.

Пятого октября, в день рождения Лины опять собрались в их уже не очень новом доме, "на берегу доброй надежды", как пошутил Мишка. Его голос опять звучал весело, и настроение у Лины моментально поднялось. Хотя обычно она не любила свои дни рождения. С каждым годом становишься старше. Чему радоваться? В этом году двадцать девять, а в следующем уже тридцать... Осень была такая же теплая и пестрая, как в Киеве. За окном шумели неправдоподобно желтые клены. Они излучали свет как факелы. Магнолия уже осыпалась, но ее голые ветки чертили нежный и тонкий узор на фоне яркой листвы других деревьев. Бабье лето...

Лина повернулась перед зеркалом. В этом платье она выглядела не хуже, чем в том, бирюзовом, на выпускном вечере. После выпускного она надела его только один раз, когда ей позвонил Мишка. "Старуха, в голубом ты выглядишь сногсшибательно!" Он не очень хорошо разбирался в цветах. Сколько ей тогда было? Восемнадцать? Девятнадцать? Может быть, все-таки сказать? Так ведь доживу до семидесяти лет, а он ничего не будет знать... Фиму только жалк?. А вдруг это ничего не изменит? Тогда еще хуже будет...

- Линочка, ты у меня просто красавица! Моя красавица всем очень нравится, походка легкая, как у слона... - запел Фима, обнимая жену. Он попробовал покружить ее по комнате, но закашлялся и разжал руки.

- Ты мне платье помял. Тебе нельзя так прыгать. Видишь, опять кашляешь! Лекарство принимал? А где Алик? Хватит ему играть на компьютере, пусть поможет накрыть на стол. Такая погода, а ребенок сидит в подвале целый день. И когда спустишься за ним, прихвати пиво.

Заскрежетали тормоза. Из красной машины выпрыгнул Мишка, за ним Соня. Яркое платье с зелеными и лиловыми полосами по желтому полю не очень-то ей шло. Но она так ослепительно, радостно улыбалась, что Лине стало завидно. К ее огромному удивлению следом из машины вышли Ада в сногсшибательном черном платье и какой-то потертый бородатый мужчина в шляпе. Лина вопросительно посмотрела на Соню.

- Познакомьтесь, это - Адочкин друг Херолд. Он не говорит по-русски, но мы его учим. До-брый день, Херолд! - произнесла Соня по складам, обращаясь к бородатому. Тот оскалил зубы и ответил так же по складам: "Доб-ри ден!"

Приехали Славик с Милой, еще какие-то Фимины знакомые по работе. Пока Лина всех рассаживала вокруг стола и хлопотала на кухне, она все время думала: "Сонька - ненормальная, если она думает, что Ада выберет этого потертого вместо Мишки. Нужно быть совершенно слепой или сумасшедшей. Ясно, они что-то затевают, а Херолд - для отвода глаз. Дура набитая - эта Соня. Если бы он был моим мужем, я бы Аду на пушечный выстрел к нему не подпустила".

Обед прошел шумно и весело, как всегда, когда Мишка был в хорошем настроении. Он рассказывал уморительные истории, смешил Алика до слез. Соня не сводила с него сияющих глаз. Ада же, казалось, всецело была поглощена бородатым. Поскольку по-английски она говорила не очень бойко, Саша служил им переводчиком. Мила вопросительно поднимала брови, показывая на них глазами. После жаркого Лина заявила, что ей нужно разогреть пирог. (На этот раз она купила готовый в магазине.) Мила вызвалась ей помогать, а через минуту к ним присоединилась и Соня. Мила без всяких околичностей набросилась на нее: "Чего вы опять притащили эту стерву Аду? Тебе мало того, что было? На ней же пробы негде ставить, типичная потаскуха. Доиграешься, что он тебя-таки бросит, если будешь вести себя, как мокрая курица. Семью нужно охранять. Я знаешь как Сашку держу? Он даже посмотреть в сторону не смеет. С мужиками иначе нельзя!"

Соня примирительно улыбнулась и погладила Милу по руке: "Не сердитесь, девочки. Вы же ничего не знаете. Этот Херолд - старухин родственник, у него обувной магазин в Детройте. Ада своего не упустит. Дай ей Бог, я на нее не сержусь. Ей тоже трудно - одна ребенка растит. И даже если у них не сладится, Миша меня все равно не бросит теперь. - Соня обвела всех сияющими глазами. - Я знаю, что об этом не рассказывают, пока незаметно, но у нас будет мальчик, доктор сказал. Знаете, какой Мишка замечательный отец будет? Посмотрите, как он с Аликом возится. Он всегда о сыне мечтал. Я такая счастливая, такая счастливая... дайте постучу по дереву".

Мила бросилась обнимать Соню, а Лина улыбнулась через силу и подумала: "Теперь уже точно - конец. Поздно. Навсегда поздно, даже если нам будет по семьдесят".
- Со-о-онька! Сонька-золотая ручка! Чего ты на кухне застряла? Пирог собираешься стибрить? Знаем мы тебя! Где что плохо лежит... Линусик, тащи сюда свою горелую отраву, мы слопаем ее за милую душу, как воспоминание невозвратной юности! "Как молоды мы были! Как искренне любили! Как верили в себя!" - затянул Мишка, и все за столом начали ему подпевать, кроме Херолда, который застенчиво чесал бороду.

В. ЛеГеза

НА ГЛАВНУЮ НОВЫЕ СТАТЬИ  ОН И ОНА  ОБ АВТОРАХ ПИШИТЕ НАМ